| В ВЕЯНЬЕ ТИХОГО ВЕТРА После огня веяние тихого ветра. (3 Царств 19.12) В веянье тихого ветра времени новый отсчёт. Ивы плакучая ветка цветом каштана цветёт. Сдавленные веками, в кладке — неслыханный клад — обыкновенные камни заговорят. В веянье тихого ветра щепку опустишь в ручей — вдруг почковаться несметно станут кристаллы на ней. Жизни позорную прозу руша, латая, кроя, друзу, прозрачную розу вынешь из бездны ручья. В веянье тихого ветра мы не в себя влюблены. Необъяснимого света волосы у жены. Разве нас с ней повенчали молнии в море тоски? Не было света в начале. Не было этой строки. В веянье тихого ветра, только его одного, явится всё незаметно из ничего. 1981 | IM WEHEN DES STILLEN WINDES Nach einem Feuer das Wehen eines stillen Windes. (3 Könige 19,12) Im Wehen des stillen Windes beginnt der Zeiten Lauf. Der Zweig der Trauerweide blüht als Kastanienblüte auf. Von Jahrhunderten zusammengedrückt, in der Mauer — ein seltsamer Schatz — unscheinbare Steine werden laut. Im Wehen des stillen Windes senkst du einen Span in den Bach — plötzlich werden zahllos Kristalle an ihm wach. Die schändliche Prosa des Lebens, zerstörend, flickend, zuschneidend — eine Druse, durchsichtige Rose wird aus der Tiefe erscheinen. Im Wehen des stillen Windes sind wir nicht in uns verliebt. Vom unerklärlichen Lichte ist das Haar meiner Frau durchschienen. Hat man uns beide getraut durch Blitze im Meer der Sehnsucht? Es war kein Licht am Anfang. Es gab diese Zeile nicht. Im Wehen des stillen Windes, nur in ihm allein, wird alles unmerklich erscheinen aus dem Nichts — und sein. |
| ДАНЬ ПСАЛМАМ Замедленным неповторимым взрывом Ночное небо встало над заливом. Оно сместилось со времён потопа Всего чуть-чуть, тому свидетель Ной. Оно спадало, рея надо мной, В зеркальную воронку телескопа, Объятую предутренней росой. Тревожные туманности дарила То Дева, то возвышенная Лира. Я там впервые Библию открыл. Настал, настал мой звёздный час, как видно… И грянули во мне псалмы Давида Под плеск волны и аистовых крыл. О псалмопевец, твой заряд мощнее Магнитных бурь и атомных турбин. Настиг меня он из пращи Персея из метагалактических глубин. Из сердца, что доверчиво раскрыто, Распахнуто за лес, за окоём… Тогда я понял – в небе есть защита, и мы в кристальной крепости живём. Рождался слух, и обострилось зренье. И начинал я день с благодаренья – К Тому взывал я, кто её воздвиг. И чаек на косе пугал мой крик. 1975 | TRIBUT AN DIE PSALMEN In langsamer, einmaliger Entladung stand der Nachthimmel hoch über der Bucht. Er hat sich seit den Zeiten der Sintflut wenig verschoben — Noah ist der Zeuge. Er sank herab und schwebend über mir in spiegelnden Tunnel des Teleskops, umfangen von dem Tau des Morgengrauens. Unruhige Sternnebel schenkte mir bald die Jungfrau, bald die hohe Leier. Dort öffnete ich erstes Mal die Bibel. Meine Sternstunde kam so offenbar… Und brachen Davids Psalmen in mir los unter den Wellenplätschern, Störcheflügeln. O Psalmensänger, dein Impuls ist stärker, als Kernturbinen und Magnetensturm. Erreichte mich er aus Perseus’ Schleuder, Der Metagalaxie aus den Tiefen. Aus dem Herzen, im Vertrauen geöffnet, weit aufgetan über den Wald und Rand … Ich stellte fest— Schutz gibt es in dem Himmel und leben wir in Festung aus Kristall. Das Hören kam und schärfte sich das Sehen Da lernte ich die Dankbarkeit verstehen — ich rief zu Dem, der sie erbauet hat, Und Möwen flogen hoch am Meeresrand. |
| * * * Марку Лисянскому Внебрачное наследие ГУЛАГа, дитя единокровное — общага. Раскрыла пасть на трассе Усть‐Илима. Как ни крути, а не проехать мимо. Гром и литавры бесконечной стройки. Целинные былинные края. Фанерной стенкой стиснутые койки. Одна из них, из десяти, моя. А на соседней, с Панькой Волосатой, живёт подросток из породы статуй, сильномогуч и абсолютно лыс. Столовая и туалет дощатый в замёрзшей луже, в наледях слились. Пристанище для обнаглевших крыс. О, разве всем ниспослано терпенье идти на свет сквозь мерзость запустенья! И где он есть, тот благодатный свет, когда кругом, как я, такие ж люди?.. Простым словам о святости, о чуде поверил бы я в девятнадцать лет?.. 1977 | * * * Für Mark Lisjanski Uneheliches Erbe vom Gulag, sein Blutsverwandtes Kind – das Wohnbarack. Am Ust-Ilim-Highway sperrt‘s auf den Rachen. Wie man es dreht – kann nicht dran vorbeimachen. Donner und Pauken endloser Baustellen. Epische Weiten jungfräulicher Welt. Pritschen, von Sperrholzwänden eng gestellt. Von zehn gehört mir eine dieser Stellen. Und auf der nächsten, mit der zott`gen Panka, wohnt ein Halbwüchsiger wie aus Stein gehauen: gewaltig stark und völlig kahl sein Kopf. Der hölzerne Abort und die Kantine sind in gefror`ner Pfütze fest vereint – ein Unterschlupf für frech geword`ne Ratten. O, wird Geduld denn jedem mitgegeben, durch Wüstenei und Schmutz zum Licht zu streben? Und wo ist er, das gnadenvolle Licht, wenn ringsum Menschen sind – genau wie ich? Den schlichten Worten: Heiligkeit und Wunder Hätte ich mit neunzehn dran geglaubt – oder nicht? |
| ОРАНЖЕВАЯ ПАЛАТКА Кочует в море трав, покачивается сладко наш верный батискаф — оранжевая палатка. На протяженье лет немалых, слава Богу, какой нас нежил свет! Не снилось и Ван Гогу. От взгляда моего зажмурившись, бессильна, ты пряталась в него, как в дольку апельсина. За гранью теневой, на стороне окольной — пушисто‐золотой, раскованно‐спокойный. Очнись, оставь другим мечтать о вечном лете… Но из его глубин и мы, и наши дети. | DAS ORANGENE ZELT Es wandert durch das Gras, Wiegt sich wie in den Wellen Unser treuer Bathyskaph: Das orangenfarb`ne Zelt. Durch viele Jahre hin, Und – Gott sei Dank – zahlreiche Was hat uns Licht umspielt! Nicht mal Van Gogh es träumte. Vor meinem Blick kraftlos Die Augen sanfte schließend Du hast dich da versteckt, Wie im Stück der Apfelsine. Jenseits vom Schattenrand, auf abgewandte Seite – flaumig und goldgetönt, gelöst und still und heiter. Erwach und lass den ander`n, vom Paradise träumen… Doch wir und unsere Kinder aus seiner Tiefe kommen. |
ДЕТСКАЯ
Среди земного ада,
среди ночных теней
пускай горит лампада
в комнате у детей.
Высокий знак святыни.
Когда их сон глубок,
посматривает за ними
малиновый глазок.
Бабушкино наследство.
Бог даст, горит не зря.
И ты под нею с детства
росла — не то что я...
Над полкой неказистой,
среди игрушек, книг
да устоит Пречистый
незамутнённый лик.
1980
* * *
Клянусь, не привязан
я к модным лабазам,
к друзьям‐звероловам...
Я сам не за мясом
охочусь — за словом.
За смутным, невнятным
комком сыромятным,
птенцом желторотым —
по нашим проклятым
житейским болотам,
по нашим высотам.
По ведьминым ямам,
по выжженным плешам,
за красочным самым,
за наиточнейшим.
На клёкот откликнусь!
Добыча бесценна.
О, веская слитность
руки и прицела.
1987
СТАРАЯ ФРЕСКА
В. М. Василенко
По нашим временам привычная картина:
честь идолу воздай и власти не перечь.
Трёх отроков нашли. Трёх братьев. Три — едино.
Связали и пинком — в бушующую печь.
Необозрима печь. Вольготно и просторно
внутри огню плясать и пожирать дрова.
Крошатся цепи гор, и плавятся озёра,
и судорожно в них летит с ветвей листва.
И люди в темноте как факелы пылают.
Под сводами печи ползут или парят.
Глаза им застит дым, огонь из губ глотают.
Стеклобетонный дом огнём как сноп объят.
Шурует кочергой холуй Веельзевула.
Устал смолу и жир запихивать в жерло.
Из отдалённых сфер — прохладою пахнуло
на юношей живых... Росою обнесло.
В бушующем гнезде все трое невредимы.
Кого благодарят согласные уста?
Кому посвящены возвышенные гимны,
рождённые в плену, на острие костра?..
Всё раскалённей гул...
Сей мир в распыле грозном
тем, кто не от с е г о, — волос не опалит.
Из глубины веков, их голосом опознан,
и вторит их словам, и о своём гудит.
1979
ЗАВЕТЫ АВВАКУМА
Не верь! Не бойся! Не проси!
Сия премудрость на Руси
сияет в мрачные годины,
подбадривает пугливый ум.
«Не клянчи, —рыкнет Аввакум, —
у подлой власти, у блядины!»
Не скит сколачивать в бору,
а в самом полыме, в миру
будь —книгочей ты или плотник,
с их публикой настороже...
Жить на пожарище —уже
по нашим временам есть подвиг.
1980